Вадим Румянцев доедал вторую котлету из свинины, привычно листая экран смартфона. В соцсетях ему попалась черно-белая фотография группа девушек восьмидесятых: смеются, грациозные, в коротких сарафанах. Подпись под снимком гласила: «Я помню время, когда девушки ели всё, что хотели, и беззаботно смеялись. Никто не заморачивался калориями. Девушки были прекрасны, просты и свежи. Стройные без всяких диет. Куда они все делись?»
Вадим завис, не донося вилку до рта. Чуть ниже какой-то «знаток» ехидно добавлял: «Теперь все эти девы расплылись стали тётками, потому что вовремя не задумались о здоровом образе жизни и продолжали уплетать оливье ложками».
Вадим украдкой посмотрел на Людмилу, потом на ее застиранный халат, снова в телефон. Остановился взглядом на серванте за стеклом стояла их свадебная фотография. Люся тогда словно богиня стройная фигура, глаза светятся, изящная шея.
Люся, осторожно начал он, а помнишь, какой ты в девяностом была?
А как же, Вадик, не оборачиваясь, ответила она. Тогда я ещё не знала, что буду жарить котлеты на всю нашу ораву. Тебе ещё положить?
Вадим тихо вздохнул. Внутри шевелилось какое-то тягостное и обидное чувство. Он видел в ней только лишние килограммы и потертые тапки. О собственном рыхлом пузе и начинающейся лысине даже не задумывался мужское старение он считал самой собой разумеющейся вещью, как смена сезонов, а вот женское попустительством.
Несколько дней Вадим присматривался. Поглядывал на стройных ровесниц в метро, ловил себя на взгляде, скользящем за симпатичными формами. Познакомился в соседнем офисе с удивительной женщиной Зинаидой. Стройная, безупречно собранная, словно выточена из гранита. На ней всегда сидели строгие костюмы, пахло дорогими духами холодными, цитрусовыми, настоящей Москвой. Зинаида принимала его знаки внимания: то дверь придержит, то похвалит за «отличную спортивную форму». Она сразу давала понять её дисциплина позволяет выглядеть на тридцать, хотя ей давно за сорок. Букет алых роз, купленный за 2500 рублей в пятницу, только подогрел их симпатию.
Я ухожу, Люсь, объявил он в пятничный вечер, когда жена раскладывала пельмени по тарелкам.
Людмила замерла с шумовкой.
Куда собрался, Вадик? Я же только сварила
Я ухожу, повторил он, словно объяснял ребёнку.
Ну и ладно, пожаловала плечами и высыпала пельмени обратно в кастрюлю. Тогда по пути домой возьми хлеба и ряженки, забыла купить.
Я вообще ухожу! Навсегда! теперь голос у него звенел. Ты запустилась, Люся. За собой не следишь. Стала бабой в халате. А я хочу жить с женщиной, которая себя ценит!
Людмила медленно положила шумовку на стол. Не закатила истерики, не разрыдалась. Просто посмотрела на мужа долго, как будто вдумчиво.
То есть кран на кухне так и не собрался чинить? Сейчас прям уйдёшь? уточнила она. Смотри, осторожно, на улице гололёд, а у тебя подошва на ботинках уже стерта.
Вадим не стал отвечать. Подхватил заранее сложенный чемодан и шагнул в февральские сумерки навстречу новой, идеальной жизни.
Людмила осталась в тишине, сама удивляясь своему спокойствию. Потом зашла в ванную, сняла халат и оглядела себя в стареньком зеркале.
Ну да, животик есть, кивнула себе, похлопала по бедру. Есть не такой уж и позор. Грудь не висит, уже хорошо. Седина? Затонируем. Стричься так стричься. Лицо… да, есть «гусиные лапки», так ведь тридцать лет смеялась, бывает.
Вернулась на кухню, принялась доедать пельмени.
Если он сегодня не заявится тихо подумала Людмила, и лицо осветилось неожиданной радостью. Значит, завтра не надо варить суп. И на послезавтра свободна Неужели можно вообще не готовить? Господи, сколько же теперь времени появится!
Её как озарило: тридцать лет крутилось всё вокруг кастрюли, теперь свобода.
А Вадим обживался у Зинаиды. Настоящий кошмар начался уже наутро, в субботу, в пять часов.
Встаём, Вадим, распорядилась Зинаида в обтягивающем неоновом костюме для пробежек. Лес ждёт, надо проветрить лёгкие после московского смога.
После беготни Вадим, едва дыша от усталости и голода, плёлся на кухню. У Зинаиды в квартире зеркальный блеск ни единой соринки, ни признака уютного безбардания. Она ставит перед ним миску с чем-то непонятным.
Это проросшая гречка с семенами чиа на овсяном молоке.
Он попробовал. Попросил сахара.
Сахар враг.
Может, хоть соли щепотку?
Соль белая смерть. Ешь, милый, это чистая энергия.
Ему показалось, что ел мокрый картон. Первый кусок проглотил с усилием, второй только с закрытыми глазами, лелея в мыслях картофельное пюре с маслом.
В офис Зинаида собрала ему контейнеры с паровыми овощами: брокколи, сельдерей. Было стыдно раскрывать их перед коллегами, которые уплетали колбасу и домашние котлеты. Запах обеда кружил голову, сводя с ума. По вечерам йога и пилатес.
Тяни носочек, Вадим, пролечим застой лимфы! инструктировала Зинаида, а он, скрюченный в позе «счастливого ребёнка», чувствовал, что кости вот-вот треснут.
Недели через две Вадиму стали сниться чебуреки и шашлыки. Он вел двойную жизнь: перед подъездом заходил на станцию метро к пухлой продавщице беляшей и, дрожащими руками, ел горячий беляш прямо там, у киоска, наплевав на масло, капающее на подбородок это был рай. Жевал потом жвачку, чтоб скрыть следы «еда-грех», и возвращался в стерильное жилище пить мятный чай.
Однажды, когда Зинаида уехала на женский ретрит «Молчание залог здоровой психики», Вадим пошёл в парк по плану нужно было пробежать пять километров. Утро промозглый туман, редкие бегуны с усталыми лицами. И вдруг знакомый силуэт на соседней аллее.
Это была Людмила. Новенький спортивный костюм цвета чайной розы, стильная стрижка, свежее, радостное лицо. Идёт легко, уверенно. Тут Вадим внезапно понял: она вовсе не толстая просто в теле, уютная, домашняя, настоящая русская женщина, без показной мишуры.
Люся! крикнул он, догоняя её. Люся, погоди!
Она обернулась, спокойная, даже ласковая, посмотрела на него без укора.
О, Вадик. Ты теперь спортом занялся? Не знала.
Люся, я дурак! начал раскаиваться он прямо посреди аллеи. Я запутался, натворил глупостей. Можно мне домой? Прости меня, а?
Людмила легко улыбнулась.
Вернись, Вадик, раз так хочешь. Я зла не держу.
Вадим полетел за вещами, мечтая лишь о домашнем уюте, тепле, картошке с курицей.
Жена встретила его на пороге, внимательно посмотрела на уставшее лицо.
Какой ты худющий, Вадик. Да ты совсем побледнел. Ничего, неделька домашней еды и будешь как огурчик.
Вадим чуть не заплакал от нежности. Бросил чемодан и бросился к холодильнику, в предвкушении аромата борща.
Но остановился. Холодильник был как музей: баночки, контейнеры с травами, что-то зелёное и подозрительное. Никаких кастрюль с борщом.
Это что? шепотом спросил он.
Сейчас расскажу! радостно сообщила Людмила, вынимая пучок кинзы. У меня столько времени появилось я поняла, в чём проблема: у нас энергетический застой. Я теперь практикую праническое питание, перешла на сыроедение по лунному календарю, чтобы очистить себя и пространство, сбросить обиды. Представь, как это классно
Вадим мрачно смотрел, как она шинкует салат.
Люсь, а котлетки? умоляюще спросил он.
Котлеты это энергетическая тяжесть, Вадик. Мы теперь на высоких вибрациях. А ну, иди руки мой, грязные руки вредят тонкому миру.
Вадим зашел в ванную, посмотрел в зеркало на своё истощённое лицо. Включил воду, стоял, слушая шум. За ним не слышно было, как открыл входную дверь.
Он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Чемодан остался в прихожей, в этот миг он был лишь обузой.
Вадим летел к метро, к любимому киоску с беляшами. Сейчас только пухлая, румяная продавщица в белоснежном фартуке казалась ему единственной богиней воплощением вполне земного, нормального счастья, где не существует ни високой духовности, ни чиа, только простой русский жареный беляш.